Сколь удивительный, столь и дерзкий творческий ход, предпринятый опытным столичным сценаристом Владимиром Дьяченко, позволил антагонисту известной пушкинской повести Алексею Швабрину поведать собственную версию исторических событий более чем двухвековой давности. Автор, вставая на защиту персонажа без прошлого и детально восстанавливая оное, словно вопрошает: неужели-де и впрямь Богу так бывает угодно, чтобы одному – едва ли не всё, а другому – почти ничего, ещё и вопреки заслугам да здравому смыслу? Хотя, казалось бы, что Гринёв, что Швабрин свою честь неоднократно пятнали, не удосуживаясь её смолоду беречь.
Иными словами, в «Дневнике унтер-офицера» особо значимые акценты смещены с капитанской дочки на помещичьего сыночка. Пётр Гринёв отныне, возможно, не лишён полностью тех героических черт, коими его наделил Александр Пушкин, однако повесой предстаёт уже безоговорочным. Он и Машиной руки вроде как недостоин, и в немилость к Емельяну Пугачёву не угодил отнюдь не по собственной доброте душевной, а лишь по беспечности молодецкой. Потому что не знает баловень истинной цены не только пресловутому тулупу, запросто подаренному самозванцу, а вообще любой вещице, сызмальства получаемой чуть ли не по щелчку пальцев.
Но кто ж в таком случае Алексей Швабрин? Страдалец, причём без вины виноватый? Его тяжелейшее детство не оставляет сомнений в том, что человеческая психика после всего пережитого не могла не дать трещину: потеря матери, сумасбродство спившегося отца и убийство им же богобоязненного соседа Ермолая, судьбоносный пожар и, как следствие, преждевременное сиротство мальчишки. Автор действительно заступается за Швабрина, помещая его в ряды чудом выживших, наделяя кое-какими положительными качествами и сглаживая далеко не один острый угол, неприветливо маячивший в «Капитанской дочке». Местами получилось вполне убедительно. Правда, не без помощи церковного сторожа Ермолая, из чьих слов «выходило, что если человек совершает плохие поступки, это ещё не значит, что сам он плохой». Швабрин не мог не верить добродушному старику и впоследствии старался примерять высказанную им мысль на всякого, включая себя.
Впрочем, как возмужавшая личность Алексей Иванович уже не заслуживает безоговорочного сострадания. Именно безоговорочного. Ведь в отъявленные негодяи его всё-таки не запишешь. Достаточно того, что Швабрин постоянно занимается самобичеванием, коря себя за былые проступки. И даже уверенность в том, что он заново повторил бы всё точь-в-точь, возникни соответствующий повод, вызывает у унтер-офицера серьёзнейший вопрос: «Получается, я недостоин сам себя?» Благо и Гринёв уже не так хорош и «пушист», как в оригинальной повести.
Кстати, Владимир Дьяченко, в отличие от величайшего русского писателя, нарёк своё творение романом. Хотя ни по композиции, ни по объёму разницы между «Дневником унтер-офицера» и «Капитанской дочкой» нет. Если это всего лишь попытка придать произведению дополнительный вес в глазах читателей и критиков, то выходит, как ни крути, обратное. Так над Александром Сергеевичем точно не возвысишься.
Вместе с тем обращает на себя внимание и заметно разнящийся язык двух рассказчиков, а также грамматический строй и стиль подачи дневникового материала. У Дьяченко, в сравнении с произведением Пушкина, многое в разы привычнее для современного читателя, без повсеместных архаизмов в частности. И даже глаз невольно цепляется за сцены, дословно перенесённые из повести в роман, вынуждая констатировать, что принадлежат они перу не просто разных авторов, а авторов из совершенно разных поколений.
Однако в целом «Дневник унтер-офицера (а прежде поручика…)» удачно дополняет «Капитанскую дочку», вороша то, что ни в коем случае нельзя забывать, играя роль ключика от потаённой и давно не крашеной двери, заодно внося в литературный процесс экспериментаторский вклад, который пока ещё сложно оценивать здраво и максимально дотошно. Попадание романа в шорт-лист премии «Гипертекст» по итогам 2024 года – подтверждение многому из вышесказанного.
Степан РАТНИКОВ.
