Тяжело радоваться жизни, когда кукуешь в комнатушке от силы в дюжину квадратов. Хотя если комнатушка эта в Москве, то всё не так уж и плохо, наверное? А коль и впрямь бывает гораздо хуже, то есть ли смысл беспрестанно жаловаться на то, что имеешь? Впрочем, не всякое заумное философствование – нытьё. Нередко заядлые любители обвинять других в недалёкости сами в разы глупее. Однако ж, простите, если кто-то шибко умный, то почему тогда ютится в коммуналке, невольно мечтая сжить со свету безобидную соседку, лишь бы занять её клетушку и наконец-то расширить собственную жилплощадь, на которой пока толком и не развернуться?
Примерно такие мысли роились в моей голове во время чтения романа Вячеслава Пьецуха «Новая московская философия». Произведение, бесспорно, не об этом. Оно куда более злободневное, колкое, метафизически заряженное. Но вместе с тем – парадокс! – по-простецки житейское и по-доброму забавное.
События романа развиваются в стенах коммунальной квартиры (типичной для советской столицы, причём попутно автор сравнивает тамошний быт с ленинградскими аналогами), чьи обитатели – персонажи яркие, запоминающиеся, вот только ничуть не уникальные. Вокруг каждого из нас уйма таких же: завистливых, жадных, горделивых, обидчивых, скрытных. И надо ещё суметь не возненавидеть их, не мучить себя показной терпеливостью, а разглядеть чужие слабости и отнестись со снисхождением. Вячеслав Пьецух будто бы призывает читателя улыбаться почаще и не сетовать на тех, кто, быть может, сильно напоминает знакомого человека с характерными недостатками.
Новой московской философией впору счесть не только сложные формулы (к примеру, корень из помноженной на талант жизни равно литература), неустанно выводимые Чинариковым и Белоцветовым (языком-то чего не молоть?) на основе добра и зла. Принцип «мне точно нужнее» если и из другой оперы, то даже более достоверной. А заодно и принцип «меня это не касается», способный умертвить как давно сидящую на уличной скамье старуху, на которую никто и не взглянет, так и души самих прохожих, торопящихся не столько по делам, сколько в обитель дьявола, где явно ни для кого не приготовлен просторный и уютный котёл.
Кстати, в романе неоднократно упомянуты привидения. В определённом смысле они могут символизировать людей, документально живых, однако никем в упор не замечаемых. Исключения из последних – те, с кого есть что взять. Но это уже из области новейшей московской философии, базирующейся на спешке и выгоде.
Степан РАТНИКОВ.
