Александр Григоренко: «Я абсолютный фаталист в вопросе следа в истории»

литература

21 апреля день рождения отметил один из крупных современных российских прозаиков Александр Григоренко, с которым мне несколько лет назад довелось лично познакомиться на творческом фестивале «Астафьевская весна» в селе Овсянка. Тогдашняя короткая беседа о житье-бытье и обмен авторскими книжками не предвещали серьёзных дружеских отношений. А потому я был крайне удивлён, когда Александр на удивление легко согласился стать первым читателем моего дебютного романа и даже любезно дал несколько ценных редакторских советов. С тех пор меня как писателя, можно сказать, прорвало – в отличие от признанного коллеги по перу, который будто бы отошёл в тень. Вышеупомянутая праздничная дата стала поводом не только поздравить талантливого земляка-дивногорца, но и осведомиться о его планах и мыслях.

– В последнее время об Александре Григоренко мало что слышно, а в свежих номерах литературных изданий можно встретить разве что ваши комментарии или очерки. Поставили творческий процесс на паузу? Или это обманчивое затишье перед серьёзной бурей?
– Больной вопрос. Надеюсь, что затишье. Как выяснил для самого себя, проза у меня получается только в самых крайних случаях, а они, видимо, кончились. Без них не получается ничего. И самонасилие не помогает. Поэтому в меру способностей защищаю мир от плохих книжек, то есть не пишу их.

– Можно ли сказать, что вас как прозаика в наивысшей степени интересует божественная сущность человека?
– Да, конечно, поскольку всё прочее плоско и неинтересно.

– Изначально российский читатель узнал о вас благодаря авторским романам «Мэбэт» и «Ильгет. Три имени судьбы». А повесть «Потерял слепой дуду» уже закрепила успех. Как изначально складывалась судьба этих произведений?
– Два первых романа сначала попали в издательство «Арсис» и только потом – в журналы. Старшие товарищи посоветовали отправить произведения туда для солидности и расширения аудитории – уже когда тексты были в работе у издательства. «Дуда» же сначала появилась в журнале «Октябрь». У меня там спросили: «Есть чего-то?» Я ответил: «Будет». И пришлось выполнять обещание. А потом вышла книга в том же «Арсисе». Издательства и журналы нуждаются в хороших текстах.

– Александр, вы советуете более-менее опытным писателям не издавать книжки за свой счёт. С чем это связано?
– Граф Суворов страдал стихотворной графоманией в лёгкой форме. Его родственник граф Хвостов был ведущим графоманом XVIII – начала XIX столетий. Умирая, великий полководец попросил его как свой своего: «Митя, ты ведь хороший человек. Не пиши стихов. А коль не можешь не писать, так хоть не печатай». Массовое издание текстов за свой счёт если и не утопило литературу как отрасль в графоманском море, то существенно испортило отношение к ней: теперь это считается несерьёзным занятием и более всего портит репутацию самого автора. Получается, автор платит деньги за то, чтобы получить свидетельство, что он не дотягивает до настоящего издательства (там, где не он, а ему платят). А издательства, повторюсь, остро нуждаются в хороших текстах.

– Предлагаю разобрать вышесказанное на примере, оттолкнувшись, допустим, от моего социального романа «Школота», который вы в 2020 году прочли раньше всех. Может ли произведение оставить определённый след в истории, никогда не выходя в книжном формате, но при этом оказавшись на страницах одного из «толстяков»? Или же текст с такой судьбой непременно – рано или поздно – обречён на забвение? На всякий случай напомню: «Школота» до сих пор не стала книгой, но выходила в трёх номерах журнала «Наш современник» в конце 2022-го, за что спасибо Александру Сегеню, оценившему роман уже вслед за вами.
– В вопросе «следа в истории» я абсолютный фаталист: сколько книг, в своё время многотиражно изданных и щедро оплаченных, впоследствии шкафы подпирают и служат гнётом для квашеной капусты… Если текст опубликован в настоящем журнале (хотя бы), то он замечен и, значит, уже не пропал, а автору остаётся только верить в свою звезду и работать над чем-то другим.

– «Школота» посвящена Дивногорску и лихим девяностым. Вы сами уже много лет живёте в этом маленьком сибирском городке на берегу Енисея. Насколько тяжело быть человеком пишущим и вместе с тем читаемым, постоянно находясь вдали от столичных кругов? Или же провинциальный быт и отсутствие эффекта пресыщенности крупными и значимыми творческими событиями, наоборот, способствует литературным подвигам?
– Поскольку не жил в столичных кругах (только бывал), то сравнивать не могу. Конечно, профессиональная среда кровно необходима. А её здесь, у нас, практически нет. Как нет и подвигов с моей стороны. Но всё же главнее главного – сам текст. Только в него надо вкладывать всё, что в тебе есть. Остальное имеет побочное значение.

– Не могу вас не расспросить о моём духовном наставнике Владлене Белкине, чей вклад в развитие дивногорской и вообще региональной литературы неоценим, неоспорим и, вероятно, неповторим. Вы тоже немало общались с Владленом Николаевичем, несмотря на то что он был поэтом. Можно ли назвать его творческой глыбой и кладезем мудрости, чью потерю городу ещё не скоро удастся восполнить?
– Любая потеря невосполнима. А потеря Белкина – тем более, поскольку феномен его получился не из собственно стихотворчества, а из подлинного желания молодого города иметь своего поэта, причём такого, который будет сопровождать стихами жизнь. Владлен Белкин – скальд, а не «союз писателей». Его судьба – классический сюжет «Певец в стане русских воинов», ну, или строителей, какая разница… Возможно, если такое же общее желание повторится, то Бог пошлёт нужного человека.

– Красноярский край отмечает столетие со дня рождения, пожалуй, самого известного сибирского писателя Виктора Астафьева. Как оцениваете его личность и творчество, учитывая кардинально разные точки зрения, существующие как в культурных рядах, так и в обывательских? Что довелось почерпнуть из многочисленных произведений уроженца Овсянки? И как относитесь к появлению в его родном селе новёхонького Национального центра, который стал частью мемориального комплекса Виктора Астафьева?
– Как есть «два Льва Толстых» (до «духовного перелома» начала 1880-х и после них), так есть и «два Астафьева» – советский и послесоветский. Первый Астафьев – большой национальный писатель, с творчеством которого можно дальше жить. На мой взгляд, главное его послание в том, что жизнь важнее смысла жизни. Он подлинно любил живых существ, и люди – одни из них. Второй Астафьев – человек, извергающий желчь, которую все предыдущие десятилетия приходилось копить и прятать. Недавно я пробовал перечитать «Проклятых и убитых» (двадцать лет назад роман произвёл на меня огромное впечатление) и не добрался до конца: публицистические напоминания, что большевики хуже фашистов, на каждом шагу или через шаг – наверно, чтоб читатель не забыл. А насчёт центра в Овсянке – пусть лучше будет, чем не будет.

– Новочеркасск остался в вашей памяти? Когда в последний раз были на малой родине?
– В Новочеркасске я был в роддоме и около года на вольном поселении, пока отец в институте доучивался. Детство для меня связано с нижегородской деревней, откуда мамина родня. Вот туда – тянет.

– Напоследок прошу кратенько рассказать о трёх самых значимых и интересных книгах, которые были прочитаны вами за минувшие лет пять. Что именно запомнилось и почему?
– Во-первых, назову роман Джона Уильямса «Стоунер». Он повторил чудо «Смерти Ивана Ильича» – лучшего, на мой взгляд, литературного текста, созданного из самого тривиального в мире сюжета: родился, жил, заболел, помер. Во-вторых, Николай Ульянов и его труд «Происхождение украинского сепаратизма». Он объясняет основу происходящего сейчас. Наконец, Алексей Клецов своей книгой «Физика Бытия» помог мне избавиться от некоторых элементов картины мира, привитых в школе, которые не оставляли даже на шестом десятке лет.

Степан РАТНИКОВ.

Какая из книг Александра Григоренко нравится вам больше всего?
Мэбэт
33.33%
Ильгет. Три имени судьбы
0%
Потерял слепой дуду
22.22%
Не доводилось читать
44.44%

Оцените статью
Комментировать