«Олимпийский мальчик» Артёма Попова

литература

Четвёртая по счёту книга северодвинского прозаика Артёма Попова непохожа на три предыдущие. На смену рассказам о деревенских жителях пришла повесть… в рассказах. Причём о самом себе и самых близких людях. «Олимпийский мальчик» состоит из трёх частей, из которых вторая заметно отличается стилистикой и высочайшей степенью душевной теплоты. В целом же это ностальгическая проза или, как сейчас принято называть, автофикшн – примерно на полторы сотни страниц, где лексически запечатлены такие знакомые советской ребятне атрибуты, как Олимпийский Мишка, пионерский галстук, магнитофонная лента, суп со звёздочками и т. п.

Правда, почти все упоминания беглые, куцые и существенного влияния ни на что не оказывают. Чего не скажешь о запахах, коим автор уделил очень много внимания. «А как пахло после дождя зелёной листвой и сырой землёй!» «Почему запахи детства так запомнились? Лекарств, жвачки, бумаги… Необъяснимо».
К слову, на обложке книги изображён малец, стоящий перед привычной для тогдашних дворовых площадок штуковиной. И в первой же части произведения Артём Попов явно не без грустинки обыгрывает эту картину: «Песочница, поющие одну и ту же песню железные качели, устремлённые ввысь ракеты – помните, такие были в каждом дворе, ведь советские дети все мечтали стать космонавтами. И сейчас кое-где можно встретить эти обломки исчезнувшей эпохи. Стоят ржавыми».
Грусть-тоска доминирует в повести, хоть и не поглотила её. Автор по сей день ходит по тем же самым северодвинским тропинкам, что и в детстве. Однако его бывший садик отныне захвачен офисами. Вечерняя школа, находившаяся по диагонали от двухэтажного деревянного домишки, где жили Поповы, уже давно – как и сам барак – снесена, позволив возникнуть там магазину «известной федеральной сети с символичным названием, в котором присутствует отличная оценка». А на месте нелепой голубятни красуется здание банка. Романтику, как точно подмечает рассказчик, сменили деньги.
Несмотря на общую печальную ауру «Олимпийского мальчика», автор поначалу даже шутить умудряется – редко, но удачно и очень мило. Олимпийцем, дескать, не стал, несмотря на то что родился в 1980 году. И даже сутулился с детства. За это мать пугала сына горбольницей. «В ГОРБольницу, – с ужасом думал про себя, – это туда, где лечат горбатеньких мальчиков».
Многие главы получились очерковыми, а то и дневниковыми. И заявленный жанр – повесть в рассказах – не совсем соответствует действительности. Рассказами в их классическом виде не пахнет (ой, снова запахи, да?). Однако авторский стиль кардинально преображается, как только на смену первой, северодвинской, части под названием «Всё бывает в первый раз» приходит вторая, великоустюгская, – «Откройте, свои!». В ней уже можно обнаружить свойственные былым произведениям Артёма Попова языковые красоты и обороты, если не пируэты. А по задумке кое-чем напомнило «Места не столь населённые» Моше Шанина, только без насмешек или откровенно чернушных ноток.
В некоторых главках второй части книги, начиная с «Никого, кроме птиц», автор – яркий представитель новой волны деревенской прозы – проявляет себя по максимуму. Его тёплые и искренние чувства по отношению не только к своей бабушке («Хоть и не оканчивала бабушка институтов, а воспитание лучше, чем у многих интеллигентов»), но и к её соседям Ленко и Анюшке, неизбежно пробивают на слезу: «В кровь порезал руки, выдирая сорную траву с могилок, – опять перчатки забыл. Поправлю у памятника Леониду Ивановичу выцветшую георгиевскую ленточку. Покрошу для Анюшки городских пряников, которых она так и не наелась досыта. Помяну и тихо уйду, не оглядываясь». Незабвенны и дедушка с прабабушкой: «Пора собираться. Закрутилась, запуталась ручка пакета в завитке железной оградки – видать, не отпускают родные. Ещё посидим, повспоминаем». Аналогично – и с историей о тёте Лиде, крёстной рассказчика.
Наконец, третья часть книги – «Сочинитель» – возвращает читателя в Северодвинск, ненадолго перенося ещё и в Вологду с Химками. Главы посвящены журналистскому и литературному становлению Артёма Попова. Сам же он вновь сбивается на многочисленные штампы, свойственные людям его профессии. Язык резко теряет в художественности, а синтаксис – в маломальской изысканности. И невольно ловишь себя на мысли, что часть «Откройте, свои!» заметно выиграла бы, издай её автор отдельно от всего остального. Украсив, например, дополнительными генеалогическими и бытовыми подробностями. Получилась бы, памятуя об обложке «Олимпийского мальчика», мощная (если не улётная) ракета, уносящая современного – городского и зацикленного на себе – читателя в столь же неведомые, как космос, миры забытой Богом российской глубинки.

Степан РАТНИКОВ.

Оцените статью
Комментировать